При поддержке Министерства культуры Российской Федерации, правительства Москвы и департамента культуры города Москвы

ГЛАВНЫЙ ПРИЗ «ЗОЛОТОЙ ГЕОРГИЙ»

ГЛАВНЫЙ ПРИЗ «ЗОЛОТОЙ ГЕОРГИЙ» и Приз зрительских симпатий - БЛОКАДНЫЙ ДНЕВНИК, Россия, режиссер АНДРЕЙ ЗАЙЦЕВ

На Московском кинофестивале конкурсный «Блокадный дневник» образует жутковатую рифму с фильмом открытия – хотя, казалось бы, что общего может быть между красочным праздником и этой не черно-белой даже, а чаще всего «серой», намеренно визуально стертой картиной. В «Серебряных коньках» Петербург сковывал сказочный лед, а герои на костюмированных балах то и дело вспоминали персонажей «Снежной королевы» и, конечно, пили шампанское за счастливый ХХ век. И вот он наступил, и действие разворачивается в тех же локациях (в частности, на Невском), мы видим апофеоз того страшного, что случилось в ХХ веке. Город величественный, залитый от самых крыш сказочным льдом, и даже трупы – атрибут почти каждого кадра – здесь скорее похожи на абстрактные белые фигуры. Как сквозь вату, через заунывный вой сирен, бомб и стук метронома пробивается столь же стертый закадровый голос Андрея Зайцева: «Никогда Ленинград не был так красив, как в эту блокадную зиму». Так что прямое обращение к сказке ближе к финалу выглядит вполне естественным: «Вон какая Герда к нам пришла через всё царство Снежной королевы» – говорит отец о практически мертвой, не узнанной им поначалу дочери. Текст – «Дневные звезды», автобиографическая повесть Ольги Берггольц. Повесть опубликовали еще в 1960-м, когда в печать шли только жестко отцензурированные свидетельства о блокаде: советская власть не хотела избытка трагедии, и уж тем более – «сложных» вопросов, связанных с блокадой. Всё это начало появляться позже. Как и тайные дневники самой Берггольц, опубликованные недавно и вернувшие писательницу в поле актуальных дискуссий. Андрей Зайцев намеренно остается в поле «советского» знания о блокаде, смещая акцент с того, что он сообщает, на то, как сообщает. «Что» – картинкой и текстом – подчеркнуто ничего нового, чего не знал бы каждый школьник, и эта обыденность интонации как раз оглушает. «Как» – здесь состояние героини на пороге смерти становится воплощением почти нейтрального, безличного наблюдателя. Отсутствующим взглядом Леля, человек без возраста (голод одинаково состарил всех), без внешности и пола (ленинградцы превратились в одинаковые, замотанные в платки фигуры) фиксирует происходящее. Движется медленно – через весь город, все еле бредут, и вместе с метрономом это создает особый эффект замершей жизни, где каждый эпизод может быть бесконечным, а сюжет путешествия в недостижимый край – такая «Одиссея» – и без конечной цели. У героини цель есть, но в этом замершем и замерзшем ритме («Спать и верить» – так называлась одна из поздних книг о блокаде) не кажется важным – достижима ли она. Леля хочет увидеть отца, работавшего на другом конце Ленинграда. Да, в городе нет никакой связи, транспорта, и близкие люди оказались разорваны так же, как если бы были на разных концах земли – но за глухо проговариваемым фактом, что они не виделись очень давно, и финальными «Прости, прости» героини встает и что-то большее. Вероятно, конфликт, который давно терзает Лелю; не случайно ее цветные воспоминания о мирной жизни – это детские сцены, связанные с отцом. Эта грань сюжета просится наружу, но режиссер не позволяет ей развиться. Он практически ничего не позволяет героине, кроме отрешенного наблюдения. Не позволяет и себе – даже там, где бабочка из металла (ювелирное украшение) вот-вот вспорхнет в воображении засыпающей Лели. Единственным выходом за пределы фиксации статичного ужаса блокады остается вдруг «поехавший» трамвай с «ожившими» пассажирами – нечто кафкианское, при полной, впрочем, реалистической «подложке». Принципом Андрея Зайцева в этом фильме стало «Ничего лишнего» – возможно, и справедливое преломление известной максимы, что после Освенцима нельзя писать стихи.

Игорь Савельев.